Прямым последствием развода родителей стал наш с мамой и сестрой переезд из «нижних дворов» по улице Сибиряков-Гвардейцев в «верхние». Из огромной дружной новостройки энергетиков Северных сетей – в мрачную кирпичную пятиэтажку, которую взрослые в разговорах называли «да нормальный дом, мостотрядовский».
Мне, романтически настроенной пионерке, «МостОтряд» этот представлялся эпическим и надёжным, обещанием дружбы и свершений… Однако на поверку «МостОтряд» оказался крепкой гвардией жилистых послевоенных старух, державших оборону на лавках трёх из четырёх имевшихся подъездов. Мама моя, как «разведёнка с двумя девками», моментально вступила с ними в непримиримую классовую вражду, а я затаилась и стала наблюдать. Кухня наша на первом этаже выходила окнами прямо на подъезд, так что пункт для наблюдений имелся идеальный.
Вскоре выяснилось, что сами по себе и в отдельности бабки эти народ довольно бестолковый и безобидный, если не считать командиршу – бабку Лесовскую, известную также как бабка-Анька. Формально бабка-Анька была женой дворника – деда Василия, героя войны и алкоголика, которого она неустанно гоняла за пьянку, равно как и при помощи хора бабок держала в страхе весь двор, порицая всё, что не укладывалось в её представления о справедливости и приличиях. С виду маленькая и щуплая, шустра, как веник, она пользовалась огромным авторитетом – ей всегда уступали товарки лучшее место на лавочке, с ней советовались во всём, ей моментально «докладывали обстановку» по двору.
Секрет бабки-Анькиного могущества открылся через полгода: я привычно подкралась к окну при звуках очередной свалки и внезапно встала, как громом поражённая. Потому что бабка выдала «на-гора» ТАКУЮ сложно-подчинённо-многоэтажную конструкцию на базе русского нелитературного языка, что у меня открылись разом глаза, рот и чакра анахата. Я застыла, и мир вокруг тоже остановился – слышно было только, как кто-то тихо отползает от воронки.
Следствием культурного шока, который произвело на меня это заклинание, стал мой не объяснимый никакой бытовой логикой переход из математического класса в гуманитарный – ибо до того случая, несмотря на прочитанную в полном объёме детскую районную библиотеку и доступную домашнюю классику, я помыслить не могла, какую хтоническую мощь может таить в себе «великий и могучий». Я стоически молчала в кабинете директора, прикидывалась дурой, лепетала что-то про подружек, но не выдала свою любовь.
Я следила за ней несколько лет, в надежде как-то зафиксировать это чудо, однако увы. Даром своим бабка-Анька отнюдь не злоупотребляла – она выдавала свою «русскую трель» не чаще двух-трёх раз в год и по самым «достойным поводам». Причём никогда не повторялась. А твердь земная и хляби небесные разверзались неизменно. Я пыталась запомнить и записать – так в моём лексиконе появилось выражение «не вышепчешь», как точное отражение беспомощных шевелений губами в тщетной надежде постичь секреты лингвистического совершенства конструкций, которые на моих глазах вызывала из небытия малограмотная старая женщина.
Бабка-Анька о моей любви если и не знала, то догадывалась – это стало ясно после первой же моей личной стычки с «МостОтрядом». Опрометчиво выскочив из дома на школьный праздник «во всеоружии» первых своих детских косметических экспериментов, я нарвалась на засаду. «Ишь, насурьменилась!» –запевалой протянула за спиной дородная Валентина, громогласная, склочная баба из третьего подъезда. Бабки дружно набрали в груди воздуха, круг стал ощутимо плотней. И тут я посмотрела на бабку-Аньку. И бабки тоже посмотрели. Она молчала, щерясь железнозубым ртом, но глаза её смеялись, я это видела отчётливо. И тогда я вздёрнула подбородок повыше, обошла правый фланг оцепеневших бабок и пошла прочь. И чётко знала в ту минуту, что ни за что нельзя ни оборачиваться, ни ускорять шаг – иначе никогда не отвяжешься.
Так и повелось у нас с бабками – весь двор был «их», а я нет. Я никогда не гуляла в этом своем дворе, бегала в любимые «нижние», в новый дом рядом со школой, ездила к подругам на Южный, на Ремзавод, в частный сектор Предзаводского. Я научилась не бояться темноты и одиночества, ездить на «колбасе», «срезать дворами», знакомиться с новыми компаниями, заводить друзей, драться и убегать. Я научилась жить своей жизнью независимо от того, что моя территория была оккупирована двумя десятками старух, которых я любила и уважала, но которым не хотела подчиняться. Как кошка, которая гуляет сама по себе.
А потом они вдруг начали помирать. Одна за другой. Почти каждую неделю возле двери одного из подъездов стояла крышка гроба. Зима 1991-го так и запомнилась мне – не развалом Союза, а именно вот этой вереницей гробов. Первые были с оркестрами, леденящими душу воплями в промёрзлом воздухе, потом уже без. И процессии становились всё короче. И гвоздики, втоптанные в снег, всё реже.
И даже мама, частенько в сердцах, после очередной перепалки с бабками, восклицавшая «да когда ж вы сдохнете наконец!», как-то сникла, стала жалеть их, заходить мерить давление, доставать лекарства… А однажды пришла и, пряча глаза, сообщила, что бабку-Аньку сегодня хоронят. И отвернувшись, спиной ко мне, добавила:
– Подушку несли за гробом. Всю в орденах. У деда Васи столько не было. Вот кто, выходит, настоящий-то был герой. Я и не знала…
…С тех пор и двор для меня умер, окончательно и бесповоротно. Я ещё много раз приезжала туда, к маме гостить, даже с сынишкой выходила во двор – там нет уже огромного старого тополя, нет лавочек, стоят новые качели, гуляют новые, народившиеся у новосёлов-жильцов, дети. Всё чужое, другая жизнь. Но если вечером поднять глаза к небу, можно увидеть, как высоко среди туч, рядком на колченогой дворовой скамейке летят они, мои седовласые валькирии, мой «МостОтряд»…